Узлы на простыне. Детектив - Маргарита Макарова

– Я не смогла мать найти. Понимаете, она постоянно мужей меняла. Работала на скорой. И как раз сейчас, в отпуске.

– Что же, вышла из комы, и тут же домой? Так не бывает… С месяц ее держали бы в больнице.

– Да она и так нам надоела, – попытался шутить мой сопровождающий. – Я ей говорил… Неделю как… Так нет, еще и ходит не сама, а домой поехала.

– И что, за неделю про бабку не узнала?

– Ну а как? Она звонила домой – никого…

Разговор шел без меня и, как будто не обо мне. Почему меня выключили из этой беседы, возможно делали скидку, что я не совсем еще пришла в себя.

– А у врачей она спрашивала, кто к ней приходил? Элементарный вопрос… никто… звонит домой – не отвечают… звонит соседям, друзьям.

– Ну, мало ли. Бабка могла в больнице тоже быть.

– Какие-то вы бесхарактерные оба. Не знал, что молодежь теперь такая. Ну а любимый? Ага… мать в отпуске… бабка в больнице… соседи на даче… друзья в отъезде…

– Ну соседские телефоны кто ж знает? Естественно, соседям не стала звонить – просто как?

– Ага… при чем все знают, что она в коме… и никто не звонит, не интересуется ее состоянием… город сволочей короче….

Я посмотрела на следователя с удивлением. Он читал мои мысли, хотя и выдавал их за свои. Но выдавал их со знаком минус. Хотя и я не торопилась утверждать все это. Но ведь все умереть, как моя бабушка не могли. Вот так сразу. Рассыпаться.

– И что, вот она сейчас приехала, а ты-то кто? – внезапно заданный вопрос рассмешил «хирурга».

– Я – медбрат из больницы.

– Давай сначала. Ну врачи, конечно, пытались связаться с родственниками – а бабушка умерла – телефон молчит. За время адаптации в больнице она что – ни разу никому не позвонила? Не попросила врачей найти родственников и подруг?

– Но дом же молчал.

– А мать не сообщила на работе свой сотовый?

– У меня сестра на скорой тоже работает. Там не говорят в отпуске свой сотовый.

– Подруги? Были у нее подруги? Одноклассники… однокурсники… просто друзья… не в вакууме она же жила…

– Три года в коме… вы что… человека максимум на год хватает… сочувствие проявлять… и то – скорее любопытство…

В дверях появились люди. Они засуетились над останками. Я вышла в свою комнату, подошла к зеркалу. Ну и ну. Худая, высохшая. Короткий ежик темных волос смешно топорщился надо лбом. Я лизнула ладонь и попробовала пригладить волосы. Они снова вздыбились вверх.

– Ничего, знаешь, какие волосы у тебя теперь отрастут! – Петр вошел вслед за мной.

– Тебе нужно было Днухе позвонить. Ты бы видела, какой крутой за ней отец приехал! Послушай, а у тебя ведь и денег нет? А может, тебе лучше в больнице еще недельку?

Он тарахтел, не замолкая. Моя комната выглядела совсем печально. Пыль на письменном столе, книги… Они стояли на полу стопками-горками, я точно помнила – я писала курсовую, я их так и оставляла. Герцен, Соловьев, Гегель, история философии 19 века, Аксаков, Киреевские, Самарин, славянофилы… Библия, история древнего мира, Вавилон, Византия… Я пнула ногой одну из горок. Она рухнула, веером разложив печатную продукцию на полу. Странно, ковер был свернут, и лежал у стены.

– Конечно, я что – должна всю жизнь в этой больнице провести?

– Да ты так не огорчайся. Нужно восстанавливать силы. Мускулы…

– Уууу, какой у вас шикарный письменной стол. Вы не продаете его? – странный вопрос исходил от появившегося вновь Потапенко. Он заглядывал мне через плечо.

Я оглянулась на свою комнату. Посредине, боком к окну, стоял арабский инкрустированный мебельный экземпляр. Бронзовые ручки и кружевное литье уголков рождало сомнение в принадлежности данной вещи этому месту. Бабушка баловала меня.

– А книги кто читал? – Потапенко стал вдруг излучать жизнелюбие. – Но, по-любому, этот запах цивилизации нужно проветрить.

– Книги – разве это не признак разума?

– Конечно, нет, – вмешался «хирург». – Канализация – вот культура.

– Ну, Петь, ты еще что-нибудь новенькое скажи.

– За одну секунду с поверхности спирта испаряется два молекулярных слоя.

Оцепенение уходило, Петр был добрым парнем. Потапенко поправил очки.

– А спирт какой? Технический, или медицинский?

Серый свет конца октября тоскливо серебрил комнату, делая ее призрачной и нежилой. Впрочем, при чем здесь осень? Это так и было.

– Тебя ведь машина сбила? – Потапенко по-хозяйски уселся на мой диван.

Странное начало разговора. Я отлично помнила тот злополучный вечер. Но там было полно народа, неужели никто не видел машину? Значит… она так и не остановилась?

– И что? Странно было бы, если бы наоборот…

– А кто тебя сбил?

– А те люди, что там стояли, полная автобусная остановка… – они… что – их тоже сбили?

– Ну, было темно…

– Отлично, а я глаза закрыла.

– В смысле?

– В том плане…

– Что чуть копыта не откинула… – Петр рассмеялся.

– Это что – черный юмор?

– Ага, воскрешение и смерть – всегда вызывает странные эмоции.

– Почему?

– А вам никогда не хотелось смеяться при виде трупа?

– Мммм, – Потапенко с интересом посмотрел на «хирурга». – И часто вы так веселитесь?

– Да каждый день! Я-то уже привык!

– Значит, машина так и не остановилась? – я посмотрела на очочки маленького следователя. Не хотелось смотреть дальше блестящей поверхности стекол. Не было сил. Я решила сосредоточится на бликах оптики.

– А ты бы хотела, чтобы он представился и поклонился?

– Да, то есть, нет, – три года назад, мы ничего не нашли. И дело было передано в архив, как я уже и говорил. Поскольку вы ожили, может, вы вспомните какие-то уточняющие, или проясняющие обстоятельства, которые нам были неизвестны, но вы…

– Нет, я видела только свет фар.

– Может, хотя бы марка машины?

Я помотала головой.

– Цвет?

– А что, это сейчас что-то изменит?

– Вы были на проезжей части дороги? Вы же тогда ждали парня этого… Дмитрия. Может, вы вышли на дорогу?

Я вздрогнула и опять замотала головой.

– Вы не были пьяны?

– Послушайте, мне и так горестно, а вы тут какую-то чушь мелете. Не можете ничего выяснить – убирайтесь!

– Блииин… – Петр не знал, куда бы ему сесть и ходил из угла в угол. – А почему горестно-то? Вот люди! Я не пойму… тебя давно не было дома… соскучилась… боль почти прошла… ты должна радоваться, что вернулась, и на радостях уборку затеять и т.д…

– Петь, я так и сделаю… Вот только нога плохо меня слушается…

– Потому что сама никого не слушаешься…

– Я должна всю оставшуюся жизнь теперь в этой палате пролежать? Уколов что ль мало? Ты посмотри – у меня на шее дыра до сих пор не зажила.

– А тут что? Бабка умерла… Ты еле— еле в квартиру попала.

– Я …я хочу… Дома и стены помогают. Петь, я же не…

– Нога пройдет, не бойся, в этом даже шарм есть… некий…

Молодые люди, казалось, совсем забыли о Потапенко, и о рассыпавшемся трупе бабушки.

– Бабушка ваша пролежала тут три года. Эксперт сказал.

– Зачем вы мне это говорите?

– Ну вы-то молчите.

– Я ничего не знаю, и ничего не могу сказать. Машина была красная, обычная, наша.

– У вас были знакомые с красной машиной?

– Нет.

Потапенко поднялся. Я тоже встала с кресла. Петр дал мне палку. Где он ее раздобыл, не знаю, но палка была отличная, чуть подморенное дерево, немного тронутое резцом, и бронзовая ручка.

– Ладно, что я могу сказать – как во всех фильмах говорят полицейские – вот вам моя карточка, что вспомните, звоните. Тело можно будет скоро забрать для похорон.

– А я пойду сбегаю в магазин. Что за дела…

– А дома ничего не пропало? – Потапенко вдруг вспомнил традиционный вопрос. – Хотя, зачем я вас спрашиваю.

Петр хлопнул дверью. Потапенко ушел последним. Я осталась одна. Как долго я мечтала об этом моменте. Подошла к телефону. Значит, никто… три года… никто ко мне не приходил… Итого: что я имею на сегодняшний день? А надо ли звонить? И так все ясно. Нужно ли? Что выяснять? Сказать, что так не любят? Погоди, погоди, ты же ничего не выяснила, а набрасываешься на парня. Надо позвонить. И что? Не мог он жениться. Мы столько вместе были.

Я подняла трубку. Наверное, все же знать лучше. Чем стоять вот так просто, с затаенной обидой.

Два последних дня я повторяла его номер про себя в больнице. Гудки гулко прозвучали прямо, казалось, у меня за ребрами. Сердце стучало, резонируя в висках. Ответил женский голос.

– Алле.

– Дмитрия можно?

– А кто его спрашивает?

Мгновенное желание бросить трубку дернуло руку вниз, к аппарату. Да, но рука меня не послушалась. Пальцы продолжали судорожно сжимать черную пластмассу, которая стала источником моего приговора.

– Сондра Волкова, – произнесла я. Вернее пошевелила губами.

– Кто? – интонации вопроса показались мне знакомыми.